часть 2(продолжение).
***
Единственная истинная семья Беллатрикс ее не оставила и в этом выборе. Стоило ей только намекнуть братьям Лестранж на то, что они могут уехать, ее верные рыцари переглянулись.
читать дальше– Мы вместе жили, Беллатрикс, вместе сражались и умрем, если потребуется, тоже вместе.
– Да, – согласился с братом Рабастан. – Зададим аврорам жару. Пусть только явятся, мы заберем их с собой в могилу, причем как можно больше.
Она покачала головой.
– Я и этого не могу. Потому что обещала Темному Лорду дождаться его возвращения, а значит, должна жить.
Планы никогда не были сильной стороной Беллатрикс. Позже она иногда думала о том, что, будь у нее время обо всем хорошенько поразмыслить и не терзай ее так эта мука нескончаемого ожидания, возможно, она бы сбежала. Ее рыцари, привыкшие подчиняться, приняли бы любое ее решение, но авроры пришли слишком рано. Она не успела написать несколько сценариев, так что пришлось играть по тому, которого требовала боль в ее сердце. Она не давала скрыться, она требовала заявить, наконец, всему миру о ее странной больной любви.
Никакого сопротивления тем, кто явился в ее дом, Беллатрикс не оказала, чем, кажется, разочаровала многих, чьи взгляды были полны жаждой мести.
– Я бы придушил тебя, гадина, голыми руками, – прохрипел Хмури, вталкивая ее в камеру.
– Это не входит в мои планы, – царственно отозвалась Беллатрикс.
– Тебя осудят незамедлительно, и я прослежу, чтобы приговорили к Поцелую, – вот тут она испугалась. Почувствовала, что просчиталась в чем-то, и аврор это заметил. – Что, тварь, боишься умереть?
Нет, она страшилась, что у нее отнимут ее муку, ее право ждать. Нужно было что-то срочно предпринять.
– Неужели Крауч так не дорожит своим сыном? – она деланно усмехнулась. – Будет не очень законно, если ему дадут пожизненное, а остальных приговорят к Поцелую.
– А мне плевать на законность. Такие, как ты, жить не должны.
Что же ей было делать? Надеяться, что Люциус употребит свои связи? Нет, их он прибережет для себя.
– Я хочу видеть Альбуса Дамблдора.
– Обойдешься.
– А он обойдется? Кажется, у господина директора есть один вопрос, который требует ответа, и я могу ему его дать.
Аврор нахмурился.
– О чем ты собираешься с ним говорить?
– Думаю, это не ваше дело.
***
Она не просчиталась в своих надеждах. Со старыми учителями всегда так: их особенно интересует, когда их ученики ступили на скользкую дорожку. В ночь перед судом Дамблдор явился.
– О чем вы собираетесь со мной говорить?
Она внимательно разглядывала обладателя тайны тайн. Если бы только не ее клятва, она совершила бы обмен совсем иного рода. Искала бы подтверждений, фактов, хотя, наверное, этим предала бы саму свою веру.
– Мой кузен Сириус. Вас волнует, был ли он Упивающимся смертью, не так ли?
– Какие у меня гарантии, что я услышу правду?
– Никаких, кроме того факта, что лгать мне уже совершенно незачем.
– Что вы желаете взамен?
– Пожизненный приговор, безо всяких интимных ласк с дементорами.
– Его нельзя пересмотреть, что это для вас меняет? Вы не похожи на человека, который боится умереть.
– Ничего, но я так хочу.
Дамблдор кивнул.
– Хорошо, я подумаю об этом, если вы сообщите что-то действительно важное.
– Это насчет моего кузена Сириуса. Я понимаю, что его уже отправили в Азкабан, но вас ведь интересует: он просто маньяк, или же один из нас.
Директор нахмурился.
– Не очень интересует. То, что мне надо знать, я уже знаю.
– Не боитесь, что заблуждаетесь?
– Боюсь, но от этого никто не застрахован. Однако вы правы, я хочу знать, а пожизненное заключение – кара ничуть не легче смерти. Я добьюсь такого решения. Ну, так что вы можете мне сказать?
– Он Упивающийся смертью, – кузен-ублюдок заслужил мести за то, что отнял у нее толику надежды. – Я лично завербовала его. Сначала немного Imperio, потом он сам втянулся во все это. Лорд не афишировал факта его посвящения, насчет Сириуса у него, кажется, были особые планы.
Видимо, солгала она особенно убедительно. Дамблдор встал.
– Полагаю, никого больше вы обсуждать не захотите?
– Не захочу.
Уже в дверях директор остановился.
– Почему вы все это делаете?
– Делаю что?
– Все. Вы безропотно сдались аврорам. Ради чего?
Она улыбнулась.
– Мы оба знаем, что еще ничего не закончилось. Мой повелитель вернется в величии новой славы, а я буду его ждать.
– Почему в Азкабане?
– Иногда кто-то должен стать голосом, когда иные трусы разбежались по углам и отрекаются от него. Я буду кричать о своей верности. Должна это сделать, если не знаю, какую еще пользу могу принести сейчас. Я буду услышана теми, кто умеет слушать. Останусь оплотом веры в него. Каждому божеству нужны мученики, что готовы страдать за свои убеждения. Он не укорит меня за верность, не осудит за то, что, не имея других возможностей ему служить, я добровольно иду на муки, не отрекаясь ни на миг, иду с гордостью, ибо служением ему можно только гордиться.
Он посмотрел на нее с жалостью.
– Это ведь не ради награды?
– Нет большей радости, чем служение творцу нового мира. Но я буду вознаграждена, меня постигнет больший дар, чем все, что вы знали.
– Какой?
– Мои надежды не будут обмануты, никогда.
– Вы фанатик, – резюмировал директор. – Вы не понимаете, сколько за всем этим стоит чужих жизней.
Она усмехнулась, вспомнив Лонгботтомов, которые ни о чем не знали.
– Зато вы понимаете. Все различие между нами в том, что свои жертвы вы рассчитываете и стараетесь оправдать, а я… Я не играю в раскаянье, я просто умею верить.
***
На суде она ни в чем не оправдывалась, только сказала им всем, этим человечишкам, что вознамерились ее осуждать и осудить, то, что хотела сказать тому из них, что в своей праведности распинал собственного ребенка. Так была ли не права она, говоря, что без жертв ничего никогда не происходит, и те, кто оправдывают свою безжалостность, просто лицемеры, к кому бы себя ни причисляли.
– Темный Лорд восстанет вновь, Крауч! Брось нас в тюрьму, мы всё равно будем ждать! Он восстанет вновь и вознаградит нас, своих верных слуг, так, как никого другого! Мы одни храним ему верность! Мы одни пытались разыскать его!
Да, это было обвинение. Всем и каждому, кто, подобно Малфою, не умел хранить свою веру. Каждому из тех, кто осмелился отчаяться. Она надеялась, что будет услышана. Что все эти идиоты, наконец, поймут, что она, Беллатрикс Лестранж, не отдала бы свое сердце за меньшее, чем право никогда не обмануться в своем избраннике.
***
Зима, весна, лето и снова осень, и снова, и снова, и опять… Дни – как застывшие неживые картинки. Бабочка не могла даже обжечься до боли, чтобы начать чувствовать. Ее пламя погасло. Осталось только лежать без сил на дне стеклянной банки и задыхаться от недостатка воздуха. Это там, за ее пределами, мир жил, а здесь – только ждал. Это было очень долго, но практически не больно. Дементоры пожирают все самое светлое, что есть в душе? Видимо, не так много у нее этого света было. Нечем им особенно поживиться. Кошмары? Они мучают тех, кто кается в грехах, а для нее это были просто воспоминания, как карты, из которых построен дом ее жизни… ну и что, подумаешь, шатается на ветру, но ведь стоит же.
А вот ждать было действительно тяжело. Хорошо, что все камеры одиночные, она не хотела, чтобы кто-то видел, как она в кровь сбивает об стену руки в попытке выплеснуть раздирающие душу сомнения. Как кричит, глядя на луну, словно та способна дать ответ: «Ну почему он не идет?». Как она плачет, свернувшись калачиком на набитом соломой тюфяке, потому что кажется, что уже совсем не может больше верить.
Месяцы, годы... Она начала путаться в отметинах на стене, а потом и вовсе перестала их делать. Дважды Беллатрикс хотела расстаться с жизнью. Можно было просто разбить себе об стену голову или повеситься, разорвав матрас и использовав полосы ткани вместо веревки. Месяцами она жадно и вдумчиво планировала собственное самоубийство, но всякий раз ее останавливало данное слово. Что если он не придет лишь из-за того, что она перестанет ждать? Потом она спрашивала себя: а нужна ли ему еще будет? Вода в кувшине больше не отражала надменную красавицу. На нее смотрела изможденная женщина с темными тенями под глазами, и в такой миг она хотела проклясть свое глупое сердце. Ненавидела Малфоя за то, что тогда не заставил ее сбежать, не настоял, не уговорил. Она вообще за многое ненавидела Люциуса. Это ведь он предал ее надежды, он познакомил ее с Темным Лордом и предложил новую мечту, он изменил ее в жизни так много… Нет, она не могла его проклинать, потому что это означало бы, что Беллатрикс о чем-то сожалеет. А как можно раскаиваться в том, что, бродя в пустом мире, однажды ты обрел бога? Может, ее вера не горела больше, но она продолжала тлеть внутри.
Когда на ее руке начала проступать Метка, Беллатрикс сначала решила, что сходит с ума. Она царапала ее, сдирая ногтями кожу, словно пытаясь вырвать изнутри и наконец разглядеть… Проклятая Метка то вспыхивала, то гасла. Беллатрикс не спала сутками, боясь пропустить хоть мгновение, пока однажды та не проступила окончательно, обжигая раскаленной всепоглощающей надеждой! Она смеялась, как сумасшедшая, до хрипоты, и, прижавшись к решетке, кричала:
– Он вернулся! Вы чувствуете? Чувствуете?
Теперь ждать было легко. Каждый день был наполнен надеждой и предвкушением встречи. Она была слишком счастлива, чтобы испытывать страдание. Слишком пьяна от предвкушения, и было неважно даже, что теперь будет между ними, главное, что свое слово они оба сдержали.
***
Месяцы, дни… Беллатрикс четко запомнила то мгновение, когда вместе с миской еды, поставленной покрытой струпьями рукой дементора, появился камень-портключ, завернутый в короткую записку: «Дом Малфоев». Она прижала его к груди, ожидая...
В холле вокруг нее появлялись люди в рваных одеждах, встречавшая их Нарцисса морщилась от смеси брезгливости и сострадания, но к ней шагнула, раскрывая объятия.
– Дорогая…
Беллатрикс оттолкнула ее руки.
– Где он?
– Аудиенция пока никому не назначена. Может, тебе стоит сначала хотя бы привести себя в порядок?
Беллатрикс даже не понимала, что ей говорит сестра, ее сердце рвалось из груди, но не к ней. Она даже не посмотрела в сторону мужа или бывших друзей. Не в них она так остро нуждалась все эти годы.
– Где он?
– В кабинете Люциуса.
Беллатрикс бросилась из холла, еще ни один коридор не казался ей столь длинным, ни одна дверь не открывалась так медленно, словно руки налились свинцом.
– Мой Лорд…
Он изменился. В его облике не было больше ничего человеческого, ничего столь знакомого и любимого, но разве это имело значение? Она тоже уже не та молодая женщина, что отличалась живой, сочной от переполнявших ее красок жизни красотой. Что ж, мир меняется, вот только карточный домик стоит вопреки всем ветрам, и в нем есть место лишь для одной надежды.
– Беллатрикс… – голос тоже не отличался былой силой, в нем появились новые шипящие ноты. Чудесно. Изменившемуся богу – переступивший через все в себе пророк.
Она пала ниц, обхватила руками его ноги и спрятала лицо в складках мантии на коленях. Ну хоть такую вольность она заслужила? Право разрыдаться от переполнявшего ее чувства счастья и облегчения?
– Как видишь, слухи о моей смерти были несколько преувеличенными, – он очень знакомым жестом запустил пальцы в ее спутанные волосы, и это наполнило ее странным покоем, уверенностью, что теперь это точно навсегда.
– Я ни на секунду не переставала в это верить.
– Я знаю, Беллатрикс.
И это было самым важным, то, что он ей верил и понимал, что она дождется любой ценой. Ей нужно было столько всего рассказать, но мысли путались. Потом она расскажет, как ненавидит каждого, кто заставил ее столько страдать, потом попросит о праве на месть, сейчас было важнее просто ощущать тяжесть его руки и жить новой надеждой – что так будет всегда.
***
Наступило сложное время. Былое чувство свободы никак не желало возвращаться, как бы Беллатрикс ни искала его по углам. Все шло как-то не так… Впервые столкнувшись в холле со Снейпом, она с трудом сдержалась, чтобы не выхватить палочку, и то только потому, что Люциус строжайше ее предупредил:
– Он сейчас фаворит.
Белла никак не могла понять причин такого поведения Лорда. Было ли оно по-прежнему связано с той проклятой тайной? Почему в фаворе этот ублюдок, скрывавшийся под крылышком Дамблдора, а не она, самая преданная? Еще ее, как ни странно, волновал Малфой. Он сильно изменился за те годы, что они не виделись. В нем появилась какая-то растерянность, которую она не могла постичь. Это был уже не прежний холодный и надменный красавец. Нет, его черты по-прежнему оставались совершенными, только сквозь них можно было разглядеть маску вязкого, ни на секунду не оставляющего его страха.
– Скажешь мне: «Я была права»? – спросил он, когда они впервые остались наедине в его кабинете.
– Не скажу. Ты и сам это знаешь.
Он кивнул.
– Знаю. Но лучше бы я сел с тобой в Азкабан.
– Он же, кажется, простил предательство, так чего ты страшишься? Или ты еще что-то натворил?
Малфой нахмурился.
– Помнишь те вещи, что он нам с тобой дал? Кажется, это было действительно что-то очень ценное.
– Ты что, уничтожил…
– Нет, но распорядился я этим, признаюсь, довольно бездарно. В отличие от всего иного, подобного мне не простят. Он убьет меня, Беллатрикс, рано или поздно он меня убьет, – Малфой сделал глоток виски. – Ты заплачешь обо мне?
Она покачала головой.
– Нет. Я ни по кому не заплачу из тех, кого он решит осудить. Даже по себе.
– Счастливы одержимые.
– Быть может. Но мне кажется, ты еще можешь искупить свою вину.
– Блаженны заблуждающиеся.
– С тобой стало невозможно говорить!
– И не нужно. Я только прошу тебя: когда со мной что-то случится, приложи все усилия, чтобы защитить Нарциссу и Драко… В конце концов, ты мне кое-что должна. Есть поступки, которые требуют отдачи.
– За что? Если бы ты послушал меня и не предал его…
Люциус хмыкнул.
– Да при чем тут он. Я десять лет кормил твою кошку.
Беллатрикс улыбнулась. Все же было в Малфое что-то заставляющее сожалеть о том, что первой, кому удалось это в нем разглядеть, оказалась Нарцисса. Глупое такое сожаление, она ведь променяла человека на бога, но, наверное… Может быть… Теоретически… Узнай она, что эти глаза бывают живыми и даже теплыми, восхождение на пантеон не понадобилось бы.
– Я сделаю все, что смогу, и так, как смогу.
– Большего мне не нужно.
Ну да, он никогда не нуждался в чем-то большем, когда речь заходила о ней.
***
Если днем Беллатрикс терзалась тысячей сомнений, то ночи ее были прекрасны, потому что она проводила их с ним. Он по-прежнему никогда ее не звал, но и не гнал от себя. Она могла часами сидеть у его ног и смотреть, как он читает, чтобы просто насытиться самим фактом его присутствия в своей жизни, и, казалось, в такие мгновения влюблялась в него заново. Слово было обретено и найдено, она, терзаемая им, ревновала его, кажется, даже к ручной твари и чашке густого кофе, но ведь даже такое безумие имело смысл, потому что она единственная видела, как он спит. Его бледные обескровленные руки терзали подушку в прежнем смятении, а беспамятство было таким чутким, что она боялась дышать, чтобы не смести прочь эти его немногие часы отдыха. Как жила она этими часами! Как боялась сомкнуть веки, утратив хоть миг! Слишком долгое ожидание. Когда так отчаянно чего-то хочешь, приз может быть только прекрасен, иначе возникнет вопрос, а имели ли все эти жертвы смысл? Имели! Потому что ошибаться – это всегда очень больно. Она больше не в силах обманываться, и это навсегда… Навсегда.
– Меня раздражает твой взгляд.
– Простите, мой Лорд.
Она поспешно отвернулась. Он медленно перевернул страницу. Как дать ему понять, что для нее ничего не изменилась? Как много значит для нее его целовать, даже если у его языка такой устойчивый привкус тлена. Как прекрасно сейчас и это заточение, и даже долгое бездействие, просто потому, что у него много времени, и самая важная его часть принадлежит ей.
– Нужно многое сделать, – проговорил он задумчиво.
На это мог быть один ответ.
– Я готова.
Он едва улыбнулся уголками безгубого рта. Такой ответ ему всегда нравился.
– К Нарциссе явился домовой эльф, который много лет служил вашей семье. Он поведал ей кое-что интересное.
– Что, мой Лорд?
– Кое-что об очень дорогом для Гарри Поттера человеке, очень ему преданном. Речь идет о твоем кузене Сириусе Блэке.
– Я убью его за это! – она действительно негодовала. Ее кровь предавала что-то для нее важное слишком часто, чтобы прощать.
– Убей, но в этих новостях нет ничего для меня нового. Северус прекрасно играет свою роль и держит меня в курсе основных событий. Некоторое время я уже снабжаю мальчишку нужными нам видениями. У Малфоя появился план. Он может сработать и даст мне то, что я желаю получить.
– Что, мой Лорд?
Он задумался.
– Пророчество, Беллатрикс. Мне кажется, я не постиг его в полной мере. Даже если я имею еще не одно право на ошибку…
Белла знала, что она такого права не имеет. Еще столько же лет тоски? Она не выдержит. Не должна ошибиться.
– Я добуду его, мой Лорд.
– Добудь.
***
Мир снова сузился до одного стремления – быть ему полезной, но она не оправдала его надежд… Она все время их не оправдывала, словно попала в какой-то замкнутый круг. Была заговорена на неудачу. Никогда еще Лорд не был так ею недоволен, и она обвиняла в провале кого угодно, лишь бы оправдаться самой.
– Интересно, кто предупредил членов Ордена, что мальчишка Поттер в министерстве? Из-за кого твой муж в тюрьме?
Нарцисса сидела у зеркала, бледная, как мел, и, подобно Люциусу, не желала прислушиваться к голосу разума.
– Ты хочешь во всем обвинить Снейпа? Беллатрикс, сколько можно? Я понять не могу, за что ты его так ненавидишь?
Белла и сама не могла сформулировать это до конца, и, может быть, поэтому Темный Лорд ее не слушал. Дело даже было не в том, что Мастер Зелий принес пророчество, которое стоило Беллатрикс стольких лет жизни, не в том, что он удостоился особого прощения и даже расположения их повелителя. Нет, у нее была и главная причина. Было в Снейпе что-то такое… Один безумец в толпе всегда узнает собрата. Белла видела запертое в нем чувство, такое же разрушительное и всепоглощающее, как и то, что терзало ее, хотя нет, наверное, иное. Его чувство было столь же сильным, но оно не опиралось на будущее, не несло в себе и тени надежды. Он умело его прятал, только иногда губы кривила полная горечи усмешка, а в глазах появлялось странное застывшее выражение. Такое бывает у смертников, уже точно знающих, где выстроен их эшафот. Беллатрикс боялась таких людей, потому что не умела их ломать. Что можно было отобрать у Снейпа? Какую боль причинить, если все, что можно, ему, похоже, уже причинили? Ей казалось, что Темный Лорд этого не замечает, что он немного не прав, доверяя человеку, которому уже нечего терять.
– Назови это моей интуицией.
– Она иногда подводит всех нас.
С ее сестрой невозможно было говорить. После того как Люциус попал в Азкабан, Нарцисса, казалось, в одночасье замкнулась в себе. Ее больше ничто не интересовало, кроме собственного ребенка и его безопасности. Темный Лорд уделял Драко все больше внимания, и Беллу это радовало, а Цисси, кажется, приводило в ужас. Какая глупость, неужели она не хотела, чтобы у их семьи был шанс искупить свои ошибки служением?
Она была там, когда Темный Лорд при немногочисленных свидетелях посвятил в свой план Драко Малфоя. Видела жалкие попытки племянника, несмотря на испуг, держаться с достоинством, и ласково сжала его плечо.
– Это великая честь.
Мальчишка затравленно кивнул и, подталкиваемый ее рукой, принялся благодарить Темного Лорда за оказанную честь, но, стоило им выйти из комнаты, кинул на мать полный отчаянья взгляд и убежал к себе. Нарцисса тут же бросилась к двери.
– Куда ты?
Беллатрикс преградила ей путь.
– С дороги! – никогда она не видела свою сестру столь одержимой. – Пусти меня, Белла, ты сейчас ничем не можешь помочь моему сыну, никто сейчас не сможет, кроме него.
Она должна была помешать Нарциссе сделать глупость, но не смогла. По-хорошему, стоило предупредить Лорда о ее выходке и состоявшемся разговоре со Снейпом, но она знала, что не сделает этого, и даже связала своего врага и эту безумную, отчаявшуюся женщину Нерушимой клятвой. Она сделала это, как ни странно, не ради сестры. Ради Цисси она уже давно ничего не делала – слишком поистерлись все родственные привязанности, не выдержали сравнения с ее великой любовью… Но было еще кое-что, заслужившее ее последнюю благодарность. Вернее, кое-кто. В миг принятия решения она вспомнила солнечный день в саду, по которому прогуливались белые павлины, и себя, юную и совершенно беззаботную, сидящую на бортике фонтана, искрящуюся от радости, смеющуюся до боли в животе, когда еще совсем молодой Малфой – на четыре года ее младше – с самоуверенным лицом заявил:
– Не рекомендую тратить время на Долохова, дорогая Беллатрикс. В этом сезоне ты спишь со мной.
Как веселилась она над его категоричностью и надменно вздернутым подбородком! Ей так хотелось щелкнуть его по носу и сказать что-то обидное про то, что она для него слишком хороша, и таких молодых глупцов она повидала достаточно, но он пресек готовые сорваться с губ слова одним взглядом – «Это не обсуждается» – и поцеловал ее. Тогда Беллатрикс расхотелось и в самом деле о чем-либо говорить. Быть может, она всегда искала для себя человека, способного принимать решения за нее. И она нашла. Не в Малфое. Хорошо, что не в нем. Слишком он был человеком, слишком много его слабостей она разглядела, и не нужно было даже вспоминать, но… Ведь у каждого в мире должен быть человек, который будет кормить твою кошку десять лет, до самой ее смерти. И что-то заставляло хотя бы раз, напоследок, перед тем как выкинуть еще один кусок души, быть благодарной.
Она была. Ничего не сказала Темному Лорду о том, что скрепила сделку, вызывающую у нее отвращение. Почему Нарцисса так боялась смерти своего ребенка? Ведь нет ничего более славного, чем погибнуть ради того, во что свято веришь? Или этот мир уже лишился всякого благородства, и мучеников, непоколебимых в своей вере, не осталось? Все разбежались по углам, преследуя свои жалкие личные цели. Подвиги во имя бога совершать некому. Она бы хотела! Но у нее не получалось...
***
Все тот же порочный замкнутый круг ошибок. Когда Снейп убил Дамблдора, Нарцисса ликовала, как дитя на параде, не понимая, что этот человек просто еще раз унизил их семью, показав ее беспомощность. Возвращение Люциуса тоже принесло его жене странную тихую радость, которая прорывалась сквозь маску настороженности. Беллатрикс была далека от того, чтобы ликовать. Человека, что пришел в свой дом как гость, она не знала. Люциус не просто изменился, это был кто-то другой, незнакомец, присвоивший себе его черты.
– Не понимаю... что ты творишь? – спросила Беллатрикс, когда заметила, что он целый час сидит в своем кабинете, глядя в одну точку. Малфой вздрогнул, словно ее слова вернули его в мир живых людей из какого-то не самого приятного места.
– Я отчаиваюсь, моя дорогая. У меня больше ничего нет. Мой дом мне не принадлежит, у меня нет работы, мои связи оборваны, жена и сын в немилости, как, впрочем, и я сам. Мне остается только ждать, пока, наигравшись моим отчаяньем и устав наказывать, Темный Лорд меня не убьет.
Она не желала это слушать.
– Что ты такое говоришь! Все разрешится. Ты умен и еще можешь быть полезен, если прекратишь нести всякую ересь и докажешь свою преданность.
На это Малфой сказал слова, показавшиеся ей святотатством.
– Я не уверен, что эта преданность еще существует.
Она огляделась по сторонам, словно испугавшись, что их услышат.
– Не смей так говорить! В этом все твои проблемы, Люциус, ты вечно что-то рассчитываешь, а иногда надо просто верить! Темный Лорд победит, и все изменится.
– Изменится что? Ему надоест дергать нас за ниточки просто потому, что он это может?
– Заткнись и предприми что-нибудь!
– Зачем? Потому что выглядит забавнее, когда бабочка, насаженная на иглу, немного подергает крылышками перед смертью? Возможно, уничтожив меня, он оставит в покое мою семью.
– Не думай так, – она не понимала, отчего Малфой отчаивается.
– Считаешь, что не оставит? – усмехнулся он.
– Нет, речь не об этом. Я не хочу, чтобы ты умер.
Он посмотрел на нее устало.
– Боишься меня потерять?
– Чтобы потерять что-то, надо этим сначала хотя бы владеть, а ты моим никогда не был, – Беллатрикс не понимала, отчего вдруг воскресла та старая обида. – Просто тебе надо больше верить в то, что мы делаем.
– Я верил, довольно долго верил, Беллатрикс, и даже понимал значение жертвенности, – Малфой откинулся на спинку стула и устало опустил веки. – Может, конечно, по-своему, но понимал. Я хотел на тебе жениться, сейчас я уже не могу ничего утверждать, но, кажется, тогда я тебя любил. Ты раскрашивала мой мир, с тобою все приобретало приятный привкус азарта.
Она не могла понять, зачем он сейчас ей лжет.
– Ты сказал, что хуже у тебя не было.
Он хмыкнул.
– Ну, наверное, теперь очевидно, что я лгал. Впрочем, это не повод извинять меня за те слова, потому что я совершил то, что совершил, мне приказали тобою пожертвовать, Беллатрикс, и я это сделал. Темного Лорда заинтересовали твои качества, но он счел, что такой слуга, как ты, прекрасен, только когда зол на весь мир и одержим чем-то одним. Мне была поручена миссия довести тебя до озлобленности, а одержимостью он занялся уже лично. Думаешь, мне было просто так с тобою поступить? Нет, не слишком, но, наверное, все, что происходит, – к лучшему. Я начал играть в любовь с Нарциссой и не заметил, как она переросла в чувство гораздо более сильное, чем то, что я испытывал к тебе. Ею и нашим сыном я пожертвовать уже не смогу. Для меня это значит расстаться со слишком многим, тем, что важнее самых заманчивых перспектив.
Беллатрикс молчала. Не потому, что ей нечего было сказать, просто ее переполняла странная горечь, которую очень хотелось изжить. Вся ее жизнь была построена на лжи и обмане? Нет, она не обманывалась, и в словах Малфоя нужно было искать иной смысл, кроме минувших потерь. В них должно было быть что-то прекрасное, иначе зачем…
– Значит, он желал меня для себя?
Малфой пожал плечами.
– Желал. Уж не знаю, для чего – для войны или для постели, но да, он хотел тебя получить.
Она встала с кресла, в котором просидела весь разговор, и улыбнулась. Сначала натянуто, но с каждой секундой, что впитывалось в нее это откровение, улыбка расползалась по лицу все сильнее.
– Ты прав. Все, что происходит, – к лучшему. Если я была ему нужна…
Малфой ее перебил.
– Ты и сейчас нужна. Просто у него, как и у меня, есть то, что нужнее.
– Неважно. Все, что происходит с тобой, больше не важно, Люциус, – она на самом деле поняла, что старая обида отпустила. Он сказал главное: никогда она не была неудачлива там, где речь шла о чем-то для нее важном, а значит, не проиграет и теперь. Не обманется, никогда не потеряет то, что желанно, даже если не сможет до конца обрести. Но ведь сам путь, то, что она идет им, – уже победа. Она дойдет. Неважно, до чего, главное – верить, что у вечности тоже можно выиграть.
– Если я нужна ему, я у него буду всегда.
– Ты чокнутая. Но, знаешь, я уже устал тебе об этом говорить.
– И не говори. Мне больше ничего от тебя не нужно, Люциус. Ты сказал все, что я хотела услышать, и что не хотела – тоже. Поступай как знаешь. Если он сочтет нужным тебя убить, пусть убивает. Меня не слишком это опечалит, и к черту кошек. У нас взаимных долгов больше нет. Не осталось ничего взаимного вообще.
Он посмотрел на нее очень печально, но кивнул.
– Ты сгоришь. Не знаю, проживу ли я достаточно, чтобы это увидеть, но я чувствую, что это произойдет. Судьбу можно изменить, но у тебя не получится. Нельзя ставить на карту все до последнего кната.
Она хмыкнула.
– Ты не ставил, а теперь платишь за свою неспособность рисковать. Кто-то из нас в итоге непременно проиграет – так в чем разница ставок? Сорвать банк, испытывая судьбу возможностью прогореть вмиг, или медленно растрачивать себя на незначительные ставки?
Он пожал плечами.
– Разница в том, Беллатрикс, что я буду о тебе сожалеть. У меня еще остались крупицы человечности… немного, но их хватит, чтобы, бросив горсть земли на твою могилу, найти в себе силы сказать, что я рад был наличию тебя в своей жизни, и меня печалит образовавшаяся пустота, потому что тебя было много, и иногда я радовался, что ты есть.
Она вышла из кабинета, потому что так и не нашла слов, чтобы что-то ему ответить. Малфой пугал ее вдруг обнаружившимся в нем количеством искореженной, но все-таки души. Ее попытки докричаться до своей тонули в каком-то липком темном мареве намеренья никогда больше не терять самое важное. Она выбрала цель, или за нее кто-то осуществил эту сделку по продаже части божественной сущности – не так уж важно. Главное – она есть, и у нее есть личное божество. Ничто так не успокаивает, как своевременная молитва.
– Можно, мой Лорд?
Он оторвался от изучения каких-то пергаментов на столе, его змея подняла голову и неодобрительно взглянула на Беллатрикс, недовольная, что помешали ее сну на теплом, нагретом от очага полу.
– Только не отвлекай меня.
От погони за вечностью? Она больше не посмеет. Белла поняла, что не боится теперь ни его гнева, ни конкуренции. Кто бы ни склонял колени перед троном, она будет нужной, трофеем, который завоеван, и даже если пылится в углу – это все равно награда, о которой приятно вспоминать.
– Я вас люблю, мой Лорд, – ну вот, она сказала это, а мир не рухнул в одночасье. Ненужные слова его собой не осквернили, и ничего такого страшного, непоправимого не произошло.
– Я знаю, Беллатрикс. А теперь помолчи.
Она замолчала, наблюдая за его склоненной к столу спиной, и это было великолепное, какое-то спокойное и уже вполне женское, а не мистическое любование. Она желала для него и победы, и вечности не ради изменения мироздания, а чтобы вот так сидеть и часами на него смотреть. Жить просто потому, что он в этом мире есть. Иное существование для нее уже невозможно, а чем, какими обстоятельствами это определено, совсем не важно.
***
И все же Малфой отравлял собой ее мир. Вернее, это его страх отравлял, и Белла уже почти мечтала, чтобы он как можно скорее оступился. Презрение Лорда к этому своему слуге прогрессировало и коснулось и ее, Беллатрикс. Нет, ее ни в чем не ограничивали, но каждое упоминание о несовершенствах ее проклятой семьи отдавалось в сердце глухой болью. Она же не была такой. Да, совершила одну ошибку в самом начале, но потом ведь убивала каждого из тех, кто смел встать на пути ее господина. Взять хотя бы Сириуса… От нее требовали новых трофеев? Она согласна, выпади хоть один шанс.
Потеряв последнюю толику страха, что господину она не нужна, Белла могла бы быть счастлива, если бы не этот проклятый Люциус со своим извечным пессимизмом.
– Завтра! Завтра мальчишка Поттер будет схвачен.
Малфой смотрел на свою руку без волшебной палочки, за которую цеплялась Нарцисса, она держала ее так, словно стремилась влить в нее всю себя и как-то компенсировать супругу ту жертву, что он приносил, отвергая собственное достоинство ради попытки выжить. Белла видела, как ее сестра смотрит на мужа с нежностью и страхом, словно он смертельно болен. Цисси боялась, что однажды ему надоест мириться со всеми капризами Лорда, быть все время испуганным и жалким, и тогда Малфой, чтобы избавить свою семью от направленного на нее из-за него гнева, просто сведет счеты с жизнью. Беллатрикс было плевать на ее опасения. Малфой был слишком труслив, по ее мнению, чтобы так поступить, и просто играл жертву, наслаждаясь той радостью, что была пока еще ему доступна, – слепым обожанием жены.
– Завтра? Напомни мне, какая это по счету попытка?
Как он ее бесил! Раздражал неимоверно, потому что заставлял вспоминать все эти промахи, снова чувствовать себя запертой в четырех стенах в холодной камере в томительном, полном боли ожидании, в страхе потерять надежду. Что если… Она гнала этот вопрос от себя.
Когда план Лорда провалился, она несколько часов прорыдала в своей комнате, потому что должна была последовать новая битва, а значит, еще часы страха, который забирался под кожу. Ее уже ничто не могло спасти, она сходила с ума от отчаянья. Нет, она не понимала, откуда этот ужас, не от недостатка же веры? Ее Лорд победит, в нем она никогда не обманется.
– Могу я пойти с вами? Ну пожалуйста, мой повелитель, если я не смогу помочь, то мешать точно не буду. Умоляю…
– Нет, Беллатрикс. Я должен все сделать сам.
– Но, мой Лорд…
– Нет.
Всю ночь она просидела на его постели, обняв подушку, старясь отыскать следы знакомого запаха, но он отсутствовал. Ее будущее ничем толком не пахло: только смертью, только страстным желанием не потерять. Малфой был не прав – только теперь она, кажется, дошла до полноты своего безумия.
Не утешали отчеты и газеты. Все шло хорошо и по плану, но политика – это не то, что когда-либо интересовало Беллатрикс, ее терзало ожидание развязки. Казалось, Азкабан ничему не научил Беллу: ждать по-прежнему было самым сложным. Победы и только победы, потому что беды быть не могло, и горя тоже, она просто не останется в мире, в котором не будет ее повелителя, но если что-то пойдет не так… Если ее снова ждут годы пытки, что она выберет на этот раз? Белла не знала. Вместо ответа в голове возникала только какая-то пустота, и глаза начинали отчаянно слезиться. Бредя в этой пустоте, она делала глупости. Совершала непростительные ошибки.
***
Единственная истинная семья Беллатрикс ее не оставила и в этом выборе. Стоило ей только намекнуть братьям Лестранж на то, что они могут уехать, ее верные рыцари переглянулись.
читать дальше– Мы вместе жили, Беллатрикс, вместе сражались и умрем, если потребуется, тоже вместе.
– Да, – согласился с братом Рабастан. – Зададим аврорам жару. Пусть только явятся, мы заберем их с собой в могилу, причем как можно больше.
Она покачала головой.
– Я и этого не могу. Потому что обещала Темному Лорду дождаться его возвращения, а значит, должна жить.
Планы никогда не были сильной стороной Беллатрикс. Позже она иногда думала о том, что, будь у нее время обо всем хорошенько поразмыслить и не терзай ее так эта мука нескончаемого ожидания, возможно, она бы сбежала. Ее рыцари, привыкшие подчиняться, приняли бы любое ее решение, но авроры пришли слишком рано. Она не успела написать несколько сценариев, так что пришлось играть по тому, которого требовала боль в ее сердце. Она не давала скрыться, она требовала заявить, наконец, всему миру о ее странной больной любви.
Никакого сопротивления тем, кто явился в ее дом, Беллатрикс не оказала, чем, кажется, разочаровала многих, чьи взгляды были полны жаждой мести.
– Я бы придушил тебя, гадина, голыми руками, – прохрипел Хмури, вталкивая ее в камеру.
– Это не входит в мои планы, – царственно отозвалась Беллатрикс.
– Тебя осудят незамедлительно, и я прослежу, чтобы приговорили к Поцелую, – вот тут она испугалась. Почувствовала, что просчиталась в чем-то, и аврор это заметил. – Что, тварь, боишься умереть?
Нет, она страшилась, что у нее отнимут ее муку, ее право ждать. Нужно было что-то срочно предпринять.
– Неужели Крауч так не дорожит своим сыном? – она деланно усмехнулась. – Будет не очень законно, если ему дадут пожизненное, а остальных приговорят к Поцелую.
– А мне плевать на законность. Такие, как ты, жить не должны.
Что же ей было делать? Надеяться, что Люциус употребит свои связи? Нет, их он прибережет для себя.
– Я хочу видеть Альбуса Дамблдора.
– Обойдешься.
– А он обойдется? Кажется, у господина директора есть один вопрос, который требует ответа, и я могу ему его дать.
Аврор нахмурился.
– О чем ты собираешься с ним говорить?
– Думаю, это не ваше дело.
***
Она не просчиталась в своих надеждах. Со старыми учителями всегда так: их особенно интересует, когда их ученики ступили на скользкую дорожку. В ночь перед судом Дамблдор явился.
– О чем вы собираетесь со мной говорить?
Она внимательно разглядывала обладателя тайны тайн. Если бы только не ее клятва, она совершила бы обмен совсем иного рода. Искала бы подтверждений, фактов, хотя, наверное, этим предала бы саму свою веру.
– Мой кузен Сириус. Вас волнует, был ли он Упивающимся смертью, не так ли?
– Какие у меня гарантии, что я услышу правду?
– Никаких, кроме того факта, что лгать мне уже совершенно незачем.
– Что вы желаете взамен?
– Пожизненный приговор, безо всяких интимных ласк с дементорами.
– Его нельзя пересмотреть, что это для вас меняет? Вы не похожи на человека, который боится умереть.
– Ничего, но я так хочу.
Дамблдор кивнул.
– Хорошо, я подумаю об этом, если вы сообщите что-то действительно важное.
– Это насчет моего кузена Сириуса. Я понимаю, что его уже отправили в Азкабан, но вас ведь интересует: он просто маньяк, или же один из нас.
Директор нахмурился.
– Не очень интересует. То, что мне надо знать, я уже знаю.
– Не боитесь, что заблуждаетесь?
– Боюсь, но от этого никто не застрахован. Однако вы правы, я хочу знать, а пожизненное заключение – кара ничуть не легче смерти. Я добьюсь такого решения. Ну, так что вы можете мне сказать?
– Он Упивающийся смертью, – кузен-ублюдок заслужил мести за то, что отнял у нее толику надежды. – Я лично завербовала его. Сначала немного Imperio, потом он сам втянулся во все это. Лорд не афишировал факта его посвящения, насчет Сириуса у него, кажется, были особые планы.
Видимо, солгала она особенно убедительно. Дамблдор встал.
– Полагаю, никого больше вы обсуждать не захотите?
– Не захочу.
Уже в дверях директор остановился.
– Почему вы все это делаете?
– Делаю что?
– Все. Вы безропотно сдались аврорам. Ради чего?
Она улыбнулась.
– Мы оба знаем, что еще ничего не закончилось. Мой повелитель вернется в величии новой славы, а я буду его ждать.
– Почему в Азкабане?
– Иногда кто-то должен стать голосом, когда иные трусы разбежались по углам и отрекаются от него. Я буду кричать о своей верности. Должна это сделать, если не знаю, какую еще пользу могу принести сейчас. Я буду услышана теми, кто умеет слушать. Останусь оплотом веры в него. Каждому божеству нужны мученики, что готовы страдать за свои убеждения. Он не укорит меня за верность, не осудит за то, что, не имея других возможностей ему служить, я добровольно иду на муки, не отрекаясь ни на миг, иду с гордостью, ибо служением ему можно только гордиться.
Он посмотрел на нее с жалостью.
– Это ведь не ради награды?
– Нет большей радости, чем служение творцу нового мира. Но я буду вознаграждена, меня постигнет больший дар, чем все, что вы знали.
– Какой?
– Мои надежды не будут обмануты, никогда.
– Вы фанатик, – резюмировал директор. – Вы не понимаете, сколько за всем этим стоит чужих жизней.
Она усмехнулась, вспомнив Лонгботтомов, которые ни о чем не знали.
– Зато вы понимаете. Все различие между нами в том, что свои жертвы вы рассчитываете и стараетесь оправдать, а я… Я не играю в раскаянье, я просто умею верить.
***
На суде она ни в чем не оправдывалась, только сказала им всем, этим человечишкам, что вознамерились ее осуждать и осудить, то, что хотела сказать тому из них, что в своей праведности распинал собственного ребенка. Так была ли не права она, говоря, что без жертв ничего никогда не происходит, и те, кто оправдывают свою безжалостность, просто лицемеры, к кому бы себя ни причисляли.
– Темный Лорд восстанет вновь, Крауч! Брось нас в тюрьму, мы всё равно будем ждать! Он восстанет вновь и вознаградит нас, своих верных слуг, так, как никого другого! Мы одни храним ему верность! Мы одни пытались разыскать его!
Да, это было обвинение. Всем и каждому, кто, подобно Малфою, не умел хранить свою веру. Каждому из тех, кто осмелился отчаяться. Она надеялась, что будет услышана. Что все эти идиоты, наконец, поймут, что она, Беллатрикс Лестранж, не отдала бы свое сердце за меньшее, чем право никогда не обмануться в своем избраннике.
***
Зима, весна, лето и снова осень, и снова, и снова, и опять… Дни – как застывшие неживые картинки. Бабочка не могла даже обжечься до боли, чтобы начать чувствовать. Ее пламя погасло. Осталось только лежать без сил на дне стеклянной банки и задыхаться от недостатка воздуха. Это там, за ее пределами, мир жил, а здесь – только ждал. Это было очень долго, но практически не больно. Дементоры пожирают все самое светлое, что есть в душе? Видимо, не так много у нее этого света было. Нечем им особенно поживиться. Кошмары? Они мучают тех, кто кается в грехах, а для нее это были просто воспоминания, как карты, из которых построен дом ее жизни… ну и что, подумаешь, шатается на ветру, но ведь стоит же.
А вот ждать было действительно тяжело. Хорошо, что все камеры одиночные, она не хотела, чтобы кто-то видел, как она в кровь сбивает об стену руки в попытке выплеснуть раздирающие душу сомнения. Как кричит, глядя на луну, словно та способна дать ответ: «Ну почему он не идет?». Как она плачет, свернувшись калачиком на набитом соломой тюфяке, потому что кажется, что уже совсем не может больше верить.
Месяцы, годы... Она начала путаться в отметинах на стене, а потом и вовсе перестала их делать. Дважды Беллатрикс хотела расстаться с жизнью. Можно было просто разбить себе об стену голову или повеситься, разорвав матрас и использовав полосы ткани вместо веревки. Месяцами она жадно и вдумчиво планировала собственное самоубийство, но всякий раз ее останавливало данное слово. Что если он не придет лишь из-за того, что она перестанет ждать? Потом она спрашивала себя: а нужна ли ему еще будет? Вода в кувшине больше не отражала надменную красавицу. На нее смотрела изможденная женщина с темными тенями под глазами, и в такой миг она хотела проклясть свое глупое сердце. Ненавидела Малфоя за то, что тогда не заставил ее сбежать, не настоял, не уговорил. Она вообще за многое ненавидела Люциуса. Это ведь он предал ее надежды, он познакомил ее с Темным Лордом и предложил новую мечту, он изменил ее в жизни так много… Нет, она не могла его проклинать, потому что это означало бы, что Беллатрикс о чем-то сожалеет. А как можно раскаиваться в том, что, бродя в пустом мире, однажды ты обрел бога? Может, ее вера не горела больше, но она продолжала тлеть внутри.
Когда на ее руке начала проступать Метка, Беллатрикс сначала решила, что сходит с ума. Она царапала ее, сдирая ногтями кожу, словно пытаясь вырвать изнутри и наконец разглядеть… Проклятая Метка то вспыхивала, то гасла. Беллатрикс не спала сутками, боясь пропустить хоть мгновение, пока однажды та не проступила окончательно, обжигая раскаленной всепоглощающей надеждой! Она смеялась, как сумасшедшая, до хрипоты, и, прижавшись к решетке, кричала:
– Он вернулся! Вы чувствуете? Чувствуете?
Теперь ждать было легко. Каждый день был наполнен надеждой и предвкушением встречи. Она была слишком счастлива, чтобы испытывать страдание. Слишком пьяна от предвкушения, и было неважно даже, что теперь будет между ними, главное, что свое слово они оба сдержали.
***
Месяцы, дни… Беллатрикс четко запомнила то мгновение, когда вместе с миской еды, поставленной покрытой струпьями рукой дементора, появился камень-портключ, завернутый в короткую записку: «Дом Малфоев». Она прижала его к груди, ожидая...
В холле вокруг нее появлялись люди в рваных одеждах, встречавшая их Нарцисса морщилась от смеси брезгливости и сострадания, но к ней шагнула, раскрывая объятия.
– Дорогая…
Беллатрикс оттолкнула ее руки.
– Где он?
– Аудиенция пока никому не назначена. Может, тебе стоит сначала хотя бы привести себя в порядок?
Беллатрикс даже не понимала, что ей говорит сестра, ее сердце рвалось из груди, но не к ней. Она даже не посмотрела в сторону мужа или бывших друзей. Не в них она так остро нуждалась все эти годы.
– Где он?
– В кабинете Люциуса.
Беллатрикс бросилась из холла, еще ни один коридор не казался ей столь длинным, ни одна дверь не открывалась так медленно, словно руки налились свинцом.
– Мой Лорд…
Он изменился. В его облике не было больше ничего человеческого, ничего столь знакомого и любимого, но разве это имело значение? Она тоже уже не та молодая женщина, что отличалась живой, сочной от переполнявших ее красок жизни красотой. Что ж, мир меняется, вот только карточный домик стоит вопреки всем ветрам, и в нем есть место лишь для одной надежды.
– Беллатрикс… – голос тоже не отличался былой силой, в нем появились новые шипящие ноты. Чудесно. Изменившемуся богу – переступивший через все в себе пророк.
Она пала ниц, обхватила руками его ноги и спрятала лицо в складках мантии на коленях. Ну хоть такую вольность она заслужила? Право разрыдаться от переполнявшего ее чувства счастья и облегчения?
– Как видишь, слухи о моей смерти были несколько преувеличенными, – он очень знакомым жестом запустил пальцы в ее спутанные волосы, и это наполнило ее странным покоем, уверенностью, что теперь это точно навсегда.
– Я ни на секунду не переставала в это верить.
– Я знаю, Беллатрикс.
И это было самым важным, то, что он ей верил и понимал, что она дождется любой ценой. Ей нужно было столько всего рассказать, но мысли путались. Потом она расскажет, как ненавидит каждого, кто заставил ее столько страдать, потом попросит о праве на месть, сейчас было важнее просто ощущать тяжесть его руки и жить новой надеждой – что так будет всегда.
***
Наступило сложное время. Былое чувство свободы никак не желало возвращаться, как бы Беллатрикс ни искала его по углам. Все шло как-то не так… Впервые столкнувшись в холле со Снейпом, она с трудом сдержалась, чтобы не выхватить палочку, и то только потому, что Люциус строжайше ее предупредил:
– Он сейчас фаворит.
Белла никак не могла понять причин такого поведения Лорда. Было ли оно по-прежнему связано с той проклятой тайной? Почему в фаворе этот ублюдок, скрывавшийся под крылышком Дамблдора, а не она, самая преданная? Еще ее, как ни странно, волновал Малфой. Он сильно изменился за те годы, что они не виделись. В нем появилась какая-то растерянность, которую она не могла постичь. Это был уже не прежний холодный и надменный красавец. Нет, его черты по-прежнему оставались совершенными, только сквозь них можно было разглядеть маску вязкого, ни на секунду не оставляющего его страха.
– Скажешь мне: «Я была права»? – спросил он, когда они впервые остались наедине в его кабинете.
– Не скажу. Ты и сам это знаешь.
Он кивнул.
– Знаю. Но лучше бы я сел с тобой в Азкабан.
– Он же, кажется, простил предательство, так чего ты страшишься? Или ты еще что-то натворил?
Малфой нахмурился.
– Помнишь те вещи, что он нам с тобой дал? Кажется, это было действительно что-то очень ценное.
– Ты что, уничтожил…
– Нет, но распорядился я этим, признаюсь, довольно бездарно. В отличие от всего иного, подобного мне не простят. Он убьет меня, Беллатрикс, рано или поздно он меня убьет, – Малфой сделал глоток виски. – Ты заплачешь обо мне?
Она покачала головой.
– Нет. Я ни по кому не заплачу из тех, кого он решит осудить. Даже по себе.
– Счастливы одержимые.
– Быть может. Но мне кажется, ты еще можешь искупить свою вину.
– Блаженны заблуждающиеся.
– С тобой стало невозможно говорить!
– И не нужно. Я только прошу тебя: когда со мной что-то случится, приложи все усилия, чтобы защитить Нарциссу и Драко… В конце концов, ты мне кое-что должна. Есть поступки, которые требуют отдачи.
– За что? Если бы ты послушал меня и не предал его…
Люциус хмыкнул.
– Да при чем тут он. Я десять лет кормил твою кошку.
Беллатрикс улыбнулась. Все же было в Малфое что-то заставляющее сожалеть о том, что первой, кому удалось это в нем разглядеть, оказалась Нарцисса. Глупое такое сожаление, она ведь променяла человека на бога, но, наверное… Может быть… Теоретически… Узнай она, что эти глаза бывают живыми и даже теплыми, восхождение на пантеон не понадобилось бы.
– Я сделаю все, что смогу, и так, как смогу.
– Большего мне не нужно.
Ну да, он никогда не нуждался в чем-то большем, когда речь заходила о ней.
***
Если днем Беллатрикс терзалась тысячей сомнений, то ночи ее были прекрасны, потому что она проводила их с ним. Он по-прежнему никогда ее не звал, но и не гнал от себя. Она могла часами сидеть у его ног и смотреть, как он читает, чтобы просто насытиться самим фактом его присутствия в своей жизни, и, казалось, в такие мгновения влюблялась в него заново. Слово было обретено и найдено, она, терзаемая им, ревновала его, кажется, даже к ручной твари и чашке густого кофе, но ведь даже такое безумие имело смысл, потому что она единственная видела, как он спит. Его бледные обескровленные руки терзали подушку в прежнем смятении, а беспамятство было таким чутким, что она боялась дышать, чтобы не смести прочь эти его немногие часы отдыха. Как жила она этими часами! Как боялась сомкнуть веки, утратив хоть миг! Слишком долгое ожидание. Когда так отчаянно чего-то хочешь, приз может быть только прекрасен, иначе возникнет вопрос, а имели ли все эти жертвы смысл? Имели! Потому что ошибаться – это всегда очень больно. Она больше не в силах обманываться, и это навсегда… Навсегда.
– Меня раздражает твой взгляд.
– Простите, мой Лорд.
Она поспешно отвернулась. Он медленно перевернул страницу. Как дать ему понять, что для нее ничего не изменилась? Как много значит для нее его целовать, даже если у его языка такой устойчивый привкус тлена. Как прекрасно сейчас и это заточение, и даже долгое бездействие, просто потому, что у него много времени, и самая важная его часть принадлежит ей.
– Нужно многое сделать, – проговорил он задумчиво.
На это мог быть один ответ.
– Я готова.
Он едва улыбнулся уголками безгубого рта. Такой ответ ему всегда нравился.
– К Нарциссе явился домовой эльф, который много лет служил вашей семье. Он поведал ей кое-что интересное.
– Что, мой Лорд?
– Кое-что об очень дорогом для Гарри Поттера человеке, очень ему преданном. Речь идет о твоем кузене Сириусе Блэке.
– Я убью его за это! – она действительно негодовала. Ее кровь предавала что-то для нее важное слишком часто, чтобы прощать.
– Убей, но в этих новостях нет ничего для меня нового. Северус прекрасно играет свою роль и держит меня в курсе основных событий. Некоторое время я уже снабжаю мальчишку нужными нам видениями. У Малфоя появился план. Он может сработать и даст мне то, что я желаю получить.
– Что, мой Лорд?
Он задумался.
– Пророчество, Беллатрикс. Мне кажется, я не постиг его в полной мере. Даже если я имею еще не одно право на ошибку…
Белла знала, что она такого права не имеет. Еще столько же лет тоски? Она не выдержит. Не должна ошибиться.
– Я добуду его, мой Лорд.
– Добудь.
***
Мир снова сузился до одного стремления – быть ему полезной, но она не оправдала его надежд… Она все время их не оправдывала, словно попала в какой-то замкнутый круг. Была заговорена на неудачу. Никогда еще Лорд не был так ею недоволен, и она обвиняла в провале кого угодно, лишь бы оправдаться самой.
– Интересно, кто предупредил членов Ордена, что мальчишка Поттер в министерстве? Из-за кого твой муж в тюрьме?
Нарцисса сидела у зеркала, бледная, как мел, и, подобно Люциусу, не желала прислушиваться к голосу разума.
– Ты хочешь во всем обвинить Снейпа? Беллатрикс, сколько можно? Я понять не могу, за что ты его так ненавидишь?
Белла и сама не могла сформулировать это до конца, и, может быть, поэтому Темный Лорд ее не слушал. Дело даже было не в том, что Мастер Зелий принес пророчество, которое стоило Беллатрикс стольких лет жизни, не в том, что он удостоился особого прощения и даже расположения их повелителя. Нет, у нее была и главная причина. Было в Снейпе что-то такое… Один безумец в толпе всегда узнает собрата. Белла видела запертое в нем чувство, такое же разрушительное и всепоглощающее, как и то, что терзало ее, хотя нет, наверное, иное. Его чувство было столь же сильным, но оно не опиралось на будущее, не несло в себе и тени надежды. Он умело его прятал, только иногда губы кривила полная горечи усмешка, а в глазах появлялось странное застывшее выражение. Такое бывает у смертников, уже точно знающих, где выстроен их эшафот. Беллатрикс боялась таких людей, потому что не умела их ломать. Что можно было отобрать у Снейпа? Какую боль причинить, если все, что можно, ему, похоже, уже причинили? Ей казалось, что Темный Лорд этого не замечает, что он немного не прав, доверяя человеку, которому уже нечего терять.
– Назови это моей интуицией.
– Она иногда подводит всех нас.
С ее сестрой невозможно было говорить. После того как Люциус попал в Азкабан, Нарцисса, казалось, в одночасье замкнулась в себе. Ее больше ничто не интересовало, кроме собственного ребенка и его безопасности. Темный Лорд уделял Драко все больше внимания, и Беллу это радовало, а Цисси, кажется, приводило в ужас. Какая глупость, неужели она не хотела, чтобы у их семьи был шанс искупить свои ошибки служением?
Она была там, когда Темный Лорд при немногочисленных свидетелях посвятил в свой план Драко Малфоя. Видела жалкие попытки племянника, несмотря на испуг, держаться с достоинством, и ласково сжала его плечо.
– Это великая честь.
Мальчишка затравленно кивнул и, подталкиваемый ее рукой, принялся благодарить Темного Лорда за оказанную честь, но, стоило им выйти из комнаты, кинул на мать полный отчаянья взгляд и убежал к себе. Нарцисса тут же бросилась к двери.
– Куда ты?
Беллатрикс преградила ей путь.
– С дороги! – никогда она не видела свою сестру столь одержимой. – Пусти меня, Белла, ты сейчас ничем не можешь помочь моему сыну, никто сейчас не сможет, кроме него.
Она должна была помешать Нарциссе сделать глупость, но не смогла. По-хорошему, стоило предупредить Лорда о ее выходке и состоявшемся разговоре со Снейпом, но она знала, что не сделает этого, и даже связала своего врага и эту безумную, отчаявшуюся женщину Нерушимой клятвой. Она сделала это, как ни странно, не ради сестры. Ради Цисси она уже давно ничего не делала – слишком поистерлись все родственные привязанности, не выдержали сравнения с ее великой любовью… Но было еще кое-что, заслужившее ее последнюю благодарность. Вернее, кое-кто. В миг принятия решения она вспомнила солнечный день в саду, по которому прогуливались белые павлины, и себя, юную и совершенно беззаботную, сидящую на бортике фонтана, искрящуюся от радости, смеющуюся до боли в животе, когда еще совсем молодой Малфой – на четыре года ее младше – с самоуверенным лицом заявил:
– Не рекомендую тратить время на Долохова, дорогая Беллатрикс. В этом сезоне ты спишь со мной.
Как веселилась она над его категоричностью и надменно вздернутым подбородком! Ей так хотелось щелкнуть его по носу и сказать что-то обидное про то, что она для него слишком хороша, и таких молодых глупцов она повидала достаточно, но он пресек готовые сорваться с губ слова одним взглядом – «Это не обсуждается» – и поцеловал ее. Тогда Беллатрикс расхотелось и в самом деле о чем-либо говорить. Быть может, она всегда искала для себя человека, способного принимать решения за нее. И она нашла. Не в Малфое. Хорошо, что не в нем. Слишком он был человеком, слишком много его слабостей она разглядела, и не нужно было даже вспоминать, но… Ведь у каждого в мире должен быть человек, который будет кормить твою кошку десять лет, до самой ее смерти. И что-то заставляло хотя бы раз, напоследок, перед тем как выкинуть еще один кусок души, быть благодарной.
Она была. Ничего не сказала Темному Лорду о том, что скрепила сделку, вызывающую у нее отвращение. Почему Нарцисса так боялась смерти своего ребенка? Ведь нет ничего более славного, чем погибнуть ради того, во что свято веришь? Или этот мир уже лишился всякого благородства, и мучеников, непоколебимых в своей вере, не осталось? Все разбежались по углам, преследуя свои жалкие личные цели. Подвиги во имя бога совершать некому. Она бы хотела! Но у нее не получалось...
***
Все тот же порочный замкнутый круг ошибок. Когда Снейп убил Дамблдора, Нарцисса ликовала, как дитя на параде, не понимая, что этот человек просто еще раз унизил их семью, показав ее беспомощность. Возвращение Люциуса тоже принесло его жене странную тихую радость, которая прорывалась сквозь маску настороженности. Беллатрикс была далека от того, чтобы ликовать. Человека, что пришел в свой дом как гость, она не знала. Люциус не просто изменился, это был кто-то другой, незнакомец, присвоивший себе его черты.
– Не понимаю... что ты творишь? – спросила Беллатрикс, когда заметила, что он целый час сидит в своем кабинете, глядя в одну точку. Малфой вздрогнул, словно ее слова вернули его в мир живых людей из какого-то не самого приятного места.
– Я отчаиваюсь, моя дорогая. У меня больше ничего нет. Мой дом мне не принадлежит, у меня нет работы, мои связи оборваны, жена и сын в немилости, как, впрочем, и я сам. Мне остается только ждать, пока, наигравшись моим отчаяньем и устав наказывать, Темный Лорд меня не убьет.
Она не желала это слушать.
– Что ты такое говоришь! Все разрешится. Ты умен и еще можешь быть полезен, если прекратишь нести всякую ересь и докажешь свою преданность.
На это Малфой сказал слова, показавшиеся ей святотатством.
– Я не уверен, что эта преданность еще существует.
Она огляделась по сторонам, словно испугавшись, что их услышат.
– Не смей так говорить! В этом все твои проблемы, Люциус, ты вечно что-то рассчитываешь, а иногда надо просто верить! Темный Лорд победит, и все изменится.
– Изменится что? Ему надоест дергать нас за ниточки просто потому, что он это может?
– Заткнись и предприми что-нибудь!
– Зачем? Потому что выглядит забавнее, когда бабочка, насаженная на иглу, немного подергает крылышками перед смертью? Возможно, уничтожив меня, он оставит в покое мою семью.
– Не думай так, – она не понимала, отчего Малфой отчаивается.
– Считаешь, что не оставит? – усмехнулся он.
– Нет, речь не об этом. Я не хочу, чтобы ты умер.
Он посмотрел на нее устало.
– Боишься меня потерять?
– Чтобы потерять что-то, надо этим сначала хотя бы владеть, а ты моим никогда не был, – Беллатрикс не понимала, отчего вдруг воскресла та старая обида. – Просто тебе надо больше верить в то, что мы делаем.
– Я верил, довольно долго верил, Беллатрикс, и даже понимал значение жертвенности, – Малфой откинулся на спинку стула и устало опустил веки. – Может, конечно, по-своему, но понимал. Я хотел на тебе жениться, сейчас я уже не могу ничего утверждать, но, кажется, тогда я тебя любил. Ты раскрашивала мой мир, с тобою все приобретало приятный привкус азарта.
Она не могла понять, зачем он сейчас ей лжет.
– Ты сказал, что хуже у тебя не было.
Он хмыкнул.
– Ну, наверное, теперь очевидно, что я лгал. Впрочем, это не повод извинять меня за те слова, потому что я совершил то, что совершил, мне приказали тобою пожертвовать, Беллатрикс, и я это сделал. Темного Лорда заинтересовали твои качества, но он счел, что такой слуга, как ты, прекрасен, только когда зол на весь мир и одержим чем-то одним. Мне была поручена миссия довести тебя до озлобленности, а одержимостью он занялся уже лично. Думаешь, мне было просто так с тобою поступить? Нет, не слишком, но, наверное, все, что происходит, – к лучшему. Я начал играть в любовь с Нарциссой и не заметил, как она переросла в чувство гораздо более сильное, чем то, что я испытывал к тебе. Ею и нашим сыном я пожертвовать уже не смогу. Для меня это значит расстаться со слишком многим, тем, что важнее самых заманчивых перспектив.
Беллатрикс молчала. Не потому, что ей нечего было сказать, просто ее переполняла странная горечь, которую очень хотелось изжить. Вся ее жизнь была построена на лжи и обмане? Нет, она не обманывалась, и в словах Малфоя нужно было искать иной смысл, кроме минувших потерь. В них должно было быть что-то прекрасное, иначе зачем…
– Значит, он желал меня для себя?
Малфой пожал плечами.
– Желал. Уж не знаю, для чего – для войны или для постели, но да, он хотел тебя получить.
Она встала с кресла, в котором просидела весь разговор, и улыбнулась. Сначала натянуто, но с каждой секундой, что впитывалось в нее это откровение, улыбка расползалась по лицу все сильнее.
– Ты прав. Все, что происходит, – к лучшему. Если я была ему нужна…
Малфой ее перебил.
– Ты и сейчас нужна. Просто у него, как и у меня, есть то, что нужнее.
– Неважно. Все, что происходит с тобой, больше не важно, Люциус, – она на самом деле поняла, что старая обида отпустила. Он сказал главное: никогда она не была неудачлива там, где речь шла о чем-то для нее важном, а значит, не проиграет и теперь. Не обманется, никогда не потеряет то, что желанно, даже если не сможет до конца обрести. Но ведь сам путь, то, что она идет им, – уже победа. Она дойдет. Неважно, до чего, главное – верить, что у вечности тоже можно выиграть.
– Если я нужна ему, я у него буду всегда.
– Ты чокнутая. Но, знаешь, я уже устал тебе об этом говорить.
– И не говори. Мне больше ничего от тебя не нужно, Люциус. Ты сказал все, что я хотела услышать, и что не хотела – тоже. Поступай как знаешь. Если он сочтет нужным тебя убить, пусть убивает. Меня не слишком это опечалит, и к черту кошек. У нас взаимных долгов больше нет. Не осталось ничего взаимного вообще.
Он посмотрел на нее очень печально, но кивнул.
– Ты сгоришь. Не знаю, проживу ли я достаточно, чтобы это увидеть, но я чувствую, что это произойдет. Судьбу можно изменить, но у тебя не получится. Нельзя ставить на карту все до последнего кната.
Она хмыкнула.
– Ты не ставил, а теперь платишь за свою неспособность рисковать. Кто-то из нас в итоге непременно проиграет – так в чем разница ставок? Сорвать банк, испытывая судьбу возможностью прогореть вмиг, или медленно растрачивать себя на незначительные ставки?
Он пожал плечами.
– Разница в том, Беллатрикс, что я буду о тебе сожалеть. У меня еще остались крупицы человечности… немного, но их хватит, чтобы, бросив горсть земли на твою могилу, найти в себе силы сказать, что я рад был наличию тебя в своей жизни, и меня печалит образовавшаяся пустота, потому что тебя было много, и иногда я радовался, что ты есть.
Она вышла из кабинета, потому что так и не нашла слов, чтобы что-то ему ответить. Малфой пугал ее вдруг обнаружившимся в нем количеством искореженной, но все-таки души. Ее попытки докричаться до своей тонули в каком-то липком темном мареве намеренья никогда больше не терять самое важное. Она выбрала цель, или за нее кто-то осуществил эту сделку по продаже части божественной сущности – не так уж важно. Главное – она есть, и у нее есть личное божество. Ничто так не успокаивает, как своевременная молитва.
– Можно, мой Лорд?
Он оторвался от изучения каких-то пергаментов на столе, его змея подняла голову и неодобрительно взглянула на Беллатрикс, недовольная, что помешали ее сну на теплом, нагретом от очага полу.
– Только не отвлекай меня.
От погони за вечностью? Она больше не посмеет. Белла поняла, что не боится теперь ни его гнева, ни конкуренции. Кто бы ни склонял колени перед троном, она будет нужной, трофеем, который завоеван, и даже если пылится в углу – это все равно награда, о которой приятно вспоминать.
– Я вас люблю, мой Лорд, – ну вот, она сказала это, а мир не рухнул в одночасье. Ненужные слова его собой не осквернили, и ничего такого страшного, непоправимого не произошло.
– Я знаю, Беллатрикс. А теперь помолчи.
Она замолчала, наблюдая за его склоненной к столу спиной, и это было великолепное, какое-то спокойное и уже вполне женское, а не мистическое любование. Она желала для него и победы, и вечности не ради изменения мироздания, а чтобы вот так сидеть и часами на него смотреть. Жить просто потому, что он в этом мире есть. Иное существование для нее уже невозможно, а чем, какими обстоятельствами это определено, совсем не важно.
***
И все же Малфой отравлял собой ее мир. Вернее, это его страх отравлял, и Белла уже почти мечтала, чтобы он как можно скорее оступился. Презрение Лорда к этому своему слуге прогрессировало и коснулось и ее, Беллатрикс. Нет, ее ни в чем не ограничивали, но каждое упоминание о несовершенствах ее проклятой семьи отдавалось в сердце глухой болью. Она же не была такой. Да, совершила одну ошибку в самом начале, но потом ведь убивала каждого из тех, кто смел встать на пути ее господина. Взять хотя бы Сириуса… От нее требовали новых трофеев? Она согласна, выпади хоть один шанс.
Потеряв последнюю толику страха, что господину она не нужна, Белла могла бы быть счастлива, если бы не этот проклятый Люциус со своим извечным пессимизмом.
– Завтра! Завтра мальчишка Поттер будет схвачен.
Малфой смотрел на свою руку без волшебной палочки, за которую цеплялась Нарцисса, она держала ее так, словно стремилась влить в нее всю себя и как-то компенсировать супругу ту жертву, что он приносил, отвергая собственное достоинство ради попытки выжить. Белла видела, как ее сестра смотрит на мужа с нежностью и страхом, словно он смертельно болен. Цисси боялась, что однажды ему надоест мириться со всеми капризами Лорда, быть все время испуганным и жалким, и тогда Малфой, чтобы избавить свою семью от направленного на нее из-за него гнева, просто сведет счеты с жизнью. Беллатрикс было плевать на ее опасения. Малфой был слишком труслив, по ее мнению, чтобы так поступить, и просто играл жертву, наслаждаясь той радостью, что была пока еще ему доступна, – слепым обожанием жены.
– Завтра? Напомни мне, какая это по счету попытка?
Как он ее бесил! Раздражал неимоверно, потому что заставлял вспоминать все эти промахи, снова чувствовать себя запертой в четырех стенах в холодной камере в томительном, полном боли ожидании, в страхе потерять надежду. Что если… Она гнала этот вопрос от себя.
Когда план Лорда провалился, она несколько часов прорыдала в своей комнате, потому что должна была последовать новая битва, а значит, еще часы страха, который забирался под кожу. Ее уже ничто не могло спасти, она сходила с ума от отчаянья. Нет, она не понимала, откуда этот ужас, не от недостатка же веры? Ее Лорд победит, в нем она никогда не обманется.
– Могу я пойти с вами? Ну пожалуйста, мой повелитель, если я не смогу помочь, то мешать точно не буду. Умоляю…
– Нет, Беллатрикс. Я должен все сделать сам.
– Но, мой Лорд…
– Нет.
Всю ночь она просидела на его постели, обняв подушку, старясь отыскать следы знакомого запаха, но он отсутствовал. Ее будущее ничем толком не пахло: только смертью, только страстным желанием не потерять. Малфой был не прав – только теперь она, кажется, дошла до полноты своего безумия.
Не утешали отчеты и газеты. Все шло хорошо и по плану, но политика – это не то, что когда-либо интересовало Беллатрикс, ее терзало ожидание развязки. Казалось, Азкабан ничему не научил Беллу: ждать по-прежнему было самым сложным. Победы и только победы, потому что беды быть не могло, и горя тоже, она просто не останется в мире, в котором не будет ее повелителя, но если что-то пойдет не так… Если ее снова ждут годы пытки, что она выберет на этот раз? Белла не знала. Вместо ответа в голове возникала только какая-то пустота, и глаза начинали отчаянно слезиться. Бредя в этой пустоте, она делала глупости. Совершала непростительные ошибки.